Category:

Я была очень сильной, но попала в секту

Мне был 21 год, я была корреспондентом самой любимой газеты, бесстрашной красоточкой, выпускницей (почти) журфака МГУ, влюбленной в самую красивую девушку земли, занозой в жопе, честно верящей, что весь мир для нее. Счастье было моим обычным состоянием, как дышать. Я просыпалась в общаге и первые минуты лежала, улыбаясь. Я обожала жить.

Я была очень сильной.

Потом началась череда неприятностей – любовь оказалась невзаимной, из-за дебильного острого панкреатита защита диплома прошла мимо меня, любимая газета, пока я лежала в больнице, отдала большую тему, о которой я мечтала много лет, другой корреспондентке. Не то, что мир рухнул, но так сказать помрачнел. Но я все еще была красоточкой и занозой в жопе, поэтому я решила дать good fight to all circumstances и завоевать свое счастье обратно.

Случай подвернулся скоро. Моя приятельница попросила встретиться с британским журналистам – мол, есть предложение о коллаборации. Я пошла встречаться. Встречались в центре, в модном кафе. Журналист рассказал, что делал фильм о русской топ-модели, которая тупо и страшно покончила с собой. Налаженная жизнь, многомиллионные контракты, взаимная любовь, лофт на манхеттене. Из этого лофта она и вышла. Ни алкоголя, ни наркотиков, ни предсмертной записки.

Каким-то образом у журналиста оказалась распечатка ее телефонных звонков. Последний номер перед смертью был российский. Оказалось, какой-то мужик, тренер в центре личностного роста – знаете, такие конторы, научим уверенности в себе, поменяем жизнь, вот это все? Журналист начал копать вокруг центра и быстро обнаружил еще два самоубийства – одно завершенное (погибшей было в районе 25), одно неудачное – женщину спасли и она лежала в психушке. Он начал опрашивать бывших клиентов центра. И начало постепенно проясняться, что центр представляет собой секту.

Журналист немного охуел от этой истории. Раньше он делал документальные фильмы для тиви и не ожидал оказаться в таком замесе. Он попросил меня помочь найти кого-нибудь внутри секты, вероятно, новичков, на кого можно надень скрытую камеру, чтобы получить видеоматериал оттуда. Я тут же, прямо в кафе, объяснила ему, что если это действительно секта, то хуй кого перевербуешь, а вешать технику на человека с поехавшей крышей – так себе занятие. И вызвалась сама. В обмен попросила поделиться уже собранными материалами. Мы запланировали, что материалы выйдут одновременно – фильм и текст.

Были ли у меня сомнения, что мне стоит это делать? Нет, никаких. Опасалась ли я за себя? Ну нет, конечно. Здоровая, скептическая кобыла, чего мне бояться? Я разделяла вот это общее счастливое убеждение, что секты, культы и вся эта поебота про обработку сознания действует либо на очень слабых людей, либо на людей, жаждущих чуда. Но не на журналистов же! 

Более того – я ничего не сказала редакции. Во-первых, я, честно говоря, сомневалась, что это секта. Ну как может тренинговый центр в центре Москвы быть сектой? Секта – это когда немытые волосатые люди молятся каким-то богам, а тут личностный рост, карьерная успешность. «Разводят лохов на бабки, вот и все», - вот моя главная мысль. Не подтвердится, и че тогда? Во-вторых, могло не получиться – меня тупо могли выгуглить еще на этапе подачи документов. И че тогда опять же? В-третьих, мне было приятно представлять, как я приношу такой крутой материал с международной коллаборацией – внезапно, и все такие – вау, Лена, нихуя себе ты сделала! И сразу понимают, какая я умная и прекрасная, и больше моих тем другим корреспонденткам не отдают.

В самый последний момент – уже буквально перед тем, как я шла на тренинги – мы взяли в проект психолога. И причин для этого было две – во-первых, диалог смотрится круче говорящей головы в кадре, и журналисту, который делал фильм, было важно качество картинки. Во-вторых, сама психолог была невероятная красотка – рыжая, кудрявая, с зелеными глазами. Тренинг шел пять дней, по плану после каждого дня тренинга мы должны были встречаться в красивом кабинете и обсуждать, че как. К моему счастью, как это уже потом оказалось, она действительно имела опыт работы с сектантами. Это по факту меня и спасло.

Сходила в их офис, занесла баблишка за вход – 17, кажется, тысяч. В назначенный день я поехала на ВДНХ – ребята снимали там целый павильон. На входе в зал – такой, по типу ДК – стоят молодые ребята и хором, бодрыми голосами орут на входящих – «сумки в сторону, занимайте первые места!» Ну ок, бля. Сели. Окна плотно завешаны черными шторами, свет искусственный, на стенах – какие-то тупые схемы по достижению цели. Обстановочка. Выходит тренер – какой-то плюгавый мужик с дебильной прической, начинает че-то затирать. Между делом рассказывает, что бывают слабые люди, которые хуево проходят его гениальный тренинг – и с ними всякое нехорошее потом случается. Требует от нас принять правила, каждый раз вставая. Одно из правил, например, было не курить. Я встаю и думаю – хаха, ну конечно, так я и брошу ради тебя, чувак) Другое правило было ни с кем не обсуждать содержание тренинга – потому что в будущем эти люди, возможно, тоже заходят радикально улучшить свою жизнь, а все, подход не сработает. Какого-то парня, который не хотел принимать очередное правило, грубо выгнали из зала и запретили приходить опять. «Ого, - думаю. – Надо вести себя как все, не палиться, а то реально выгонят и прощай проект!» Сам мужик меня бесил. Он рисовал какие-то схемки на доске, не имеющие смысла, рассказывал древние анекдоты, периодически поднимал кого-то из зала и начинал унижать. Просто властненький дебил, жалкий такой. Я хорошо запомнила это отношение.

Потом был короткий перерыв на поесть. Хотелось курить, но хуй покуришь, выгонят. Отдыхать было нельзя. Все пили водичку из кулеров и обсуждали с наставниками – ребятами из тренингов, прикрепленными к каждой группе (нас разбили на группы в пять человек, в «команды»), свои впечатления. Я старалась не палиться со своими мнениями, но другие ребята из моей команды честно сказали, что это какая-то чушь и они не понимают, за что занесли бабки. Наша наставница улыбалась, кивала и говорила, что это только первые несколько часов, что мы должны продолжать работать. 

После обеда мне очень захотелось спать – и я буквально клевала носом, периодически подскакивая от ора чувака. Я чувствовала такое отупение – и списывала это на то, что ну невозможно слушать белиберду шесть часов подряд. Сам тренинговый день, кстати, шел 12 часов – и еще в дорогу давали домашку, которую надо было сделать до следующего утра. Короче, после 12 часов воплей и бессмысленных разговоров я вышла никакая. Меня встречала Аня. «Нихуя не секта, - говорю. – Какая-то поебота, не будет проекта. Тупо потратила день». Мы шли к выходу с ВДНХ, чтобы поймать машину и ехать к психологу обсуждать. Через 15 минут Аня сказала: Лен, у тебя сигареты кончились? Я: мммм, нет. Она: а почему ты не куришь? Ты же целый день не курила?

И вот тут наступает поворотный момент истории. Я часто его вспоминаю. Я могла подумать и сказать: со мной происходит что-то не то. Я не знаю, что, но это ненормально. Это опаснее, чем я думала, мне не стоит продолжать игру, о которой я ничего не знаю. Но я так не сказала. Потому что я же всесильная, бесстрашная красоточка, у которой все всегда получается.

Мы посмеялись, я покурила, рывком пободрев, поехали к психологу. Ее очень насторожила моя сонливость после обеда. Про то, что я забыла курить, я даже не упомянула. Но обсуждать было толком нечего – толпа растерянных людей, тупой орущий тренер, короткие перерывы, схемки без смысла, «правила».

А дальше то, обо что я всегда спотыкаюсь, пересказывая всю херню. Я помню время до обеда – были какие-то упражнения на то, чтобы говорить друг другу правду, оценивать друг друга и говорить это в лицо. Я помню обед – в нашей группе из 5 человек была Марьяна, журналистка с музыкального телеканала, красивая взрослая девица. Она сказала, что ее бесит тренинг, что ей ничего не дают эти упражнения – а обращение тренера унизительно. Я помню внезапное раздражение после ее слов – как она смеет так говорить, демотивировать остальных? Я удивилась этим мыслям и этому раздражению. Потом из зала заорали, что перерыв закончен, и я, дожевывая булку, поплелась садиться. Что было дальше – Я НЕ ПОМНЮ. Я НЕ ПОМНЮ. Мне очень страшно до сих пор, но я не помню. 

Хвостик этого дня и следующие два – сплошная чернота. Я помню отрывки. Помню, что я лежу на полу зала и плачу – и плачут рядом. Помню, что была игра – красное-черное – и я знала правильный ответ, но не смогла переубедить команду. Тренер сказал мне: ты боишься ответственности, тебе важно быть правой внутри, а неуспех остальных тебя не волнует, ты ужасный человек. Я разрыдалась. Я помню чужие слова в моем рту – я очень чувствительна к речи, очень хорошо чувствую ее ткань – и во время одного из перерывов в середине своей фразы я замолчала: потому что я говорила не свои слова. Я помню ледяной ужас от этого – но дальше опять провал. Я помню, как Марьяна на третий день встала и сказала – мне очень стыдно, что я жила в отрицании, теперь я вижу истину про себя и про мир, спасибо вам. Она была предпоследней, кого накрыло. Последним был мужик-армянин, лет сорока, с плохим русским. Вообще в зале были 50 человек, совершенно разные – офисные сотрудники, богема, люди со своими бизнесами, домохозяйки, несколько инженеров – и к вечеру третьего дня накрыло всех. Такое прекрасное и болезненное чувство единства. Я помню, что их всех очень любила. И что на третий день я сижу на стуле и думаю – надо встать и сказать, что у меня скрытая камера между сиськами. Стыдно врать таким замечательным людям. Я должна встать и сказать: я журналист. Я пришла разоблачать вас, но сейчас я вижу, что вы меняете мир к лучшему. Они простят меня. И я не встала – не потому, что боялась за судьбу проекта. А потому, что боялась, что меня выгонят. И я не узнаю, что дальше, не стану сильной, не изменюсь сама.

На четвертый вечер в кабинете психолога я доказывала ей и журналисту, что мы все неправильно поняли. Что эти люди дают в руки инструмент, с помощью которого можно изменить свою жизнь и помочь другим. А те, которые самоубиваются – слабые, застрявшие в своей прежней жалкой жизни. Аня смотрела с ужасом. Я чувствовала себя правой, просто окутанной правотой. Глубоко под этим чувством была настоящая я, которая, скорчившись, орала от ужаса. Я несла эту чушь полтора часа – а потом у меня потекли слезы. И я продолжала говорить и улыбаться.

И психолог сказала – на пятый день ее отпускать нельзя, я ее не вытащу, это уже пиздец далеко зашло. 

И на пятый день – заключительный день тренинга - я сидела в монтажке с журналистом и вяло думала, как бы мне улизнуть. Потому что на пятом дне обещали дать новые жизненные ориентиры вместо старых – а мне бы такие очень пригодились. Мне было очень стыдно подводить ребят – там делали такую штуку про взаимную ответственность, ставили в пары и объясняли, что если один уходит с тренинга, уходит и его партнер. Моим партнером был парень-топ-менеджер лет 35, такой стеснительный бровастый красавец – и мне было очень грустно, что из-за меня он лишится очень важных знаний.

Через 15 минут после начала тренинга мне начала звонить моя куратор. Журналист взял трубку и сказал, что если она еще раз наберет этот номер, что если вообще кто-то из их ебучей конторы наберет этот номер, к ним придут менты и прокуратура. Потом уже я сама не брала трубки.

Через неделю мне стало легче. Я слушала объяснения психолога про транс как уязвимое состояние мозга в момент перегрузки информацией и кивала. Ну да, вот такая хуйня, ну окей, случилось. Ко второй неделе я обнаружила, что ничего из того, что меня радовало – работа, любимые книги, любимая музыка, прогулки, еда, секс, друзья, любимая – ничего из этого не вызывает ни одной эмоции. Все мои цели и мечты – то, ради чего я жила – обессмыслились. Я пожила неделю в абсолютной пустоте, как в скафандре. Потом туда начало заползать отчаяние и апатия. Отчаяния было все меньше, апатии – все больше.

Психолог прописала антидепрессанты, они не подошли – дикие побочки. Я перестала их пить.

Я помню, как я начала бояться темноты. Оставаться одна в квартире. Умереть во сне. Это были не мои страхи – я всю жизнь боялась одних ебучих пауков, но они пришли и остались. Страхи множились – я помню, как не могла дойти до метро от съемной квартиры: мне казалось, что все прохожие смотрят на меня и чего-то хотят. Потом я перестала вставать с кровати. Аня водила меня в ванну мыться, приносила в постель еду, следила, чтобы я не забывала пить. Иногда я начинала плакать – но слезы лились как вода, не приносили ни облегчения, ни боли.

Я помню, как я впервые подумала – если доползти до окна, все кончится. Эта мысль была таким светом, спасительным островом. Она возвращалась. Но я уже ничего не хотела достаточно сильно, даже умереть, я была не способна на сверхусилие. Между мной и балконом было ровно три метра и одна дверь. Доползти до балкона сил не было, тело было ватным. Потом я сообразила, что наша квартира на пятом этаже и, если я выкинусь, я могу не умереть и все продолжится, только меня положат в психушку. О психушке у меня было тогда представление, что там лежат человеческие отбросы, попасть туда – хуже, чем умереть. Для того, чтобы умереть наверняка, мне нужно было подняться на девятый этаж. Но тоже не наверняка, блядь – прямо под окнами деревья, они могут смягчить падение. Значит, надо ехать и искать новостройки. Но это было невозможно, примерно как полет на луну. Когда отчаяние – его тень – возвращалась, я плакала от того, что не могу себя убить.

Случались дни, когда мне легчало. Тогда я, как заводной человечек, шла на работу. Работать я не могла – я открывала вордовский файл со старой статьей и типа читаю-пишу. Именно на работе у меня впервые случились слуховые галлюцинации, скучные и жуткие – мне казалось, что кто-то хлопает в ладоши. 

Однажды я сидела в планерочном зале и смотрела в стенку. Мимо меня прошла Вика Ивлева и что-то сказала в своей обычной манере, как-то зло пошутила. У меня потекли слезы. Я сидела как деревянный чурбан, ничего не чувствовала и не могла перестать плакать.

Мимо шел Соколов, замглавреда, которого вы все весело проклинаете сейчас. Он психиатр по образованию. Он постоял, посмотрел на меня. Взял за руку, завел в кабинет, посадил на стул. Посмотрел еще. И спросил: Лена, ты была в секте?

Понимаете. Если бы он спросил, как я себя чувствую, я бы сказала – хорошо. Потому что это был автоматический ответ. Если бы он спросил, почему я плачу, я бы сказала – меня обидела Ивлева. Если бы он спросил, все ли у меня в порядке в жизни, я бы сказала – да. Потому что я правда считала, что у меня все в порядке. Я жила в квартире, с девушкой, у меня была работа, у меня ничего не болело. Я просто слышала, чего нет, боялась темноты и взглядов людей и хотела перестать быть.

Но он спросил очень конкретный вопрос, самый точный.

И я сказала: да, я была. Он спросил еще, я ответила. Я рассказала всю эту историю. И сказала, что мне очень жаль, но я не смогу написать статью, потому что я ничего не помню, а с техникой мы лажанули – видео почти нет, на аудио только шумы и мой голос. Он сказал: хорошо, про статью поговорим потом.

На следующий день меня вызвал Муратов. В кабинете сидел он, Соколов и мой редактор Нугзар Микеладзе – сейчас его нет в живых. Муратов начал очень мягко говорить, что они записали меня ко врачу. И завтра Лена Рачева меня туда проводит. И я, в соплях, в слезах, со слуховыми галлюцинациями, с планом убить себя – я начала на них орать. Я орала: как вы смеете? Вы что, думаете, что я – сумасшедшая? Какое вы имеете право – думать обо мне так?

На следующий день Лена повела меня ко врачу. Это была Клиника неврозов на Шаболовке. Лена нервничала и шутила, мне было все равно. Мы посидели у регистратуры, потом меня пригласили в кабинет. Врач приемного отделения был очень уставшим, вымотанным мужиком лет 40. Он расспросил меня про секту и про мое состояние. Когда речь зашла про суицидальные мысли, он сказал – я этого не слышал, ты этого не говорила. Мы не госпитализируем сюда людей с суицидальными намерениями, у нас нет реанимации. 

Я сказала: в смысле - госпитализировать? Вы что, хотите положить меня в больницу?

Он сказал: Да, и немедленно. У тебя очень тяжелое состояние.

Я заплакала. Он спросил, почему я плачу. Я сказала, что я не хочу быть психом, потому что психи – ущербные слабые люди, а я не такая.

Я помню, как он побелел. Положил ручку на стол, несколько раз вдохнул и выдохнул. И сказал: Я работаю в психиатрии 15 лет. Мои пациенты – самые храбрые люди, которых я знаю. Им не на что опереться – даже на себя, но они ведут битву с болезнью каждый день – и побеждают, и я помогаю им побеждать. Ты не смеешь, не имеешь права так говорить о них.

Потом он успокоился. И сказал: Ты не слабая. Ты какая угодно, но ты не слабая. Потому что ты жива.

Меня госпитализировали. Я провела там 1,5 месяца – меня собрали по кусочкам обратно. Мой лечащий врач сейчас у меня в друзьях на фейсбуке – он может придти в комментарии, если захочет. С тех пор у меня еще три раза случались депрессивные эпизоды – депрессия возвращается в 60% случаев, к сожалению. Но я уже знала, что это и как с ней обходиться. Я знала, что я сильная, и что эта мразь меня не убьет. Что я в этой битве не одна.

Собрали ли меня до конца – наверное, нет. Часть меня не вернулась. Я хорошо ощущаю эти провалы внутри. Все, что я любила до этого, немного полустерто, скорее отпечаток, чем настоящее. Но с тех пор у меня было 10 лет жизни, хорошие 10 лет, и много другого любимого и значимого в нее пришло. 

Тот фильм – не вышел. Когда я выздоровела, моим самым страшным страхом стало то, что кто-то про это узнает. Потому что все, я не смогу работать, кто всерьез отнесется к девушке, которой мозги промыла секта и которая попала в психушку? Пиздец же. Я посмотрела исходники и запретила использовать все, где было мое лицо. Журналист написал статью. Тренинговый центр закрыли. Этот тренер открыл другой – и продолжает набирать людей.

Я никогда не написала эту историю. Потому что я боялась. Боялась за свою карьеру, за свою репутацию. Сейчас я повзрослела и понимаю, что карьера и репутация сами по себе ничего не стоят. Если ты не используешь их для того, чтобы делать то, во что веришь. Вчера, когда ко мне в комментарии приходили неуязвимые люди, которые смеялись над Олегом – выжившим парнем из групп смерти, над Мурсалиевой, которая тащит эту ебучую тему под перекрестным огнем, над Соколовым, который продолжает долбить СК, надо мной, которая как дура разбиралась в международной практике и интервьюировала антропологов, вместо того чтобы присоединиться к ржущей тусовочке, над Мартыновым, который решил поговорить о том, где границы свободы и общего блага в этой истории (больше всего жутких комментариев получил он, пиздец, люди, что с вами), я хорошо это поняла. Я хорошо это поняла, потому что сама была такой в 21 год, когда весело шла в секту с камерой между сисек – потому что нет ничего, что может сломать замечательную сильную меня, потому что я неуязвима.

Неуязвимых нет.

Я думала закрыть комментарии под этим постом. Но я не буду, наверное – просто начну банить все живое по настроению. Поэтому, если вам надо попрактиковаться в неуязвимости, а также обсудить, какая я сумасшедшая тварь – идите на собственные странички или в предыдущий пост, там полная свобода.

Все.

Elena Kostyuchenko  

Еще одна ссылка — тут больше подробностей + фото тренера!

promo zm_sochi май 14, 2014 13:12 33
Buy for 200 tokens
По мере сил стараюсь информировать друзей, знакомых, партнеров и просто наших сограждан о том, зачем вообще курорт Сочи нужен стране и в чем отличие между отдыхом в Турции (кстати, одной из моих любимых стран в плане отдыха) и поездкой в санаторий или пансионат с лечением в Сочи... :) Сочи…

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.